100 лет назад, 11 сентября 1926 года, народный комиссар просвещения РСФСР Анатолий Луначарский предложил использовать в рамках украинизации на Кубани вместо украинского языка местный говор – "балачку". Эта странная идея – показатель того, с какой настойчивостью советское руководство продвигало непопулярный в регионах России курс на коренизацию
Образованный в 1924 году Северо-Кавказский край (включавший бывшие Кубано-Черноморскую и Донскую области, Ставропольскую и Терскую губернии), согласно данным Всесоюзной переписи населения 1926 года, являлся самой "украинской" частью Российской Советской Федерации. На территории региона проживали свыше 3,1 из 7 млн российских украинцев. Причём в Кубанском округе представители этой национальности составляли 61,5% населения, на Дону – почти 42%. В большинстве своём это были представители казачьих сообществ – потомки бывших запорожцев, переселённых на Северный Кавказ.
Ещё на исходе Гражданской войны (в 1920-м) большевицкие власти начали процесс перехода кубанских школ на украинский язык обучения. Эта мера диктовалась стремлением Компартии расширить свою социальную базу.
Но по-настоящему массовым процесс украинизации школьного образования стал с 1924 года, когда на всесоюзном уровне был официально взят курс на коренизацию. Как сообщают в своём исследовании доктора исторических наук Александр Скорик и Виталий Бондарев, с 1924 по 1927-й количество украинских школ в Северо-Кавказском крае (СКК) возросло со 113 до 219, а число обучающихся в них увеличилось более чем в три раза, составив 27,8 тыс. человек. Справка краевого отдела народного образования от 1932 года зафиксировала обучение на украинском языке в 1609 начальных школах и 259 школах 2-й ступени.
Для подготовки украинских педагогических кадров в станице Полтавской на Кубани был открыт специальный педагогический техникум, а в Краснодарском и Таганрогском педтехникумах и на Кубанском рабфаке создавались украинские отделения.
Для обеспечения учебного процесса шли поставки необходимой литературы из Украинской ССР, а также было организовано её производство на месте. Для этого Северо-Кавказское полиграфическое объединение получило указание изыскать украинский шрифт для печатных станков и специалистов, могущих осуществить набор и печать украинских текстов. По данным доктора исторических наук Александра Терещенко, в 1931 году в СКК было издано 10 наименований справочников и учебников, а также 149 книг на украинском языке общим тиражом до 1 млн экземпляров.
Правда, не вся эта литература оказалась востребованной. Как отмечалось работниками краевой администрации в феврале 1932 года, книги на украинском языке, отправленные в Миллеровский район "в связи с проводимым месячником по продвижению украинской литературы", в итоге были возвращены в Ростов-на-Дону.
Справка ОГПУ в ЦК ВКП(б) об отношении населения к украинизации школы в Кубанском и Донском округах, представленная в мае 1928 года, констатировала, что данный процесс "не встречает широкого сочувственного отношения среди местного населения". Украинские школы, по информации правоохранителей, испытывали недобор учащихся, в то время как русские школы были переполнены. При этом отмечались "неоднократно встречающиеся заявления о необходимости изучения "своего кубанского языка", а не "чужого украинского". Основной сторонницей украинизации в отчете ОГПУ представлялась "лишь незначительная часть учительства, преимущественно молодежь, окончившая Кубанский и Киевский педагогические техникумы".
Данные выводы во многом подтверждались сигналами, шедшими из педагогической среды. Так, на совещании по украинизации при Кубанском окружном исполкоме в июле 1928 года учитель Борисенко заявила, что население в станице Марьянской "против украинского языка", а выступающий Бурхан доказывал, что между "родным материнским языком кубанского казачества и украинским есть большая разница". Показателем популярности последнего тезиса является фактическое согласие с ним Луначарского, предложившего двумя годами ранее, под напором местных педагогов, внедрять вместо украинского "балачку".
Краснодарские учителя были обеспокоены не столько судьбой регионального говора, сколько "зажимом" русского языка в условиях коренизации. Глава образовательного ведомства большевистского правительства, в свою очередь, был готов идти даже на такой изощрённый шаг ради искоренения "великодержавного шовинизма" в образовании.
В критике целесообразности внедрения "галичанской" литературной нормы кубанцы были не одиноки. В силу того, что процессы русификации потомков переселенцев из Малороссии зашли очень далеко, аналогичные возражения поступали и из других регионов РСФСР, где был взят курс на украинизацию: Центрально-Чернозёмного, Южно-Сибирского, Приморского.
В том же СКК перепись населения 1926 года показала, что для более трети жителей, признавших себя украинцами, родным языком уже являлся русский. Особенно высокая концентрация таковых наблюдалась в городах.
Симптоматичными были и проблемы в работе кружков по изучению литературного украинского языка. К примеру, проверка, проведённая в конце 1931 года Рабоче-крестьянской инспекцией в преимущественно украинском Кашарском районе, показала, что такие кружки немноголюдны (10–20 человек) и быстро распадались.
Упорство в избегании использования украинского языка демонстрировали работники партийно-советских органов, хотя многие из них считали себя украинцами.
Особенно ярко это проявилось во время реализации трёхлетнего плана украинизации 37 районов СКК (почти половины районов края, если не учитывать автономные области горских народов), принятого в конце 1928 года крайкомом ВКП(б). Отнюдь не единичной являлась практика, когда администрация "украинизированного" района вела переписку с сельсоветами украинских сёл на украинском, а те, в свою очередь, отвечали ей на русском.
Специальная комиссия, призванная изучить ход украинизации в СКК, констатировала в своём постановлении от 11 февраля 1932 года, что большинство районов, намеченных как к сплошной, так и к частичной украинизации, не выполнили поставленных перед ними задач. Особенно отставали Ейский, Миллеровский, Тимашевский и Славянский районы. Провал в итоговом постановлении этого органа объяснялся "следствием оппортунистической недооценки со стороны партийных, советских и других районных организаций политического значения проведения украинизации".
Правда, в этом же документе говорилось о "перегибах" в районах-передовиках. Почти анекдотичный случай – украинизация колхоза этнических немцев в Азовском районе. Ошибочной признавалась практика ликвидации неграмотности среди этнических русских школами колхозной молодёжи исключительно на украинском языке, также как и украинизация в пылу кампании общеобразовательных школ, где большинство учащихся составляли великороссы.
Скорик и Бондарев объясняют неудачи перехода на украинский язык административных учреждений отрицательным отношением к этому процессу чиновников в украинских районах СКК. Как считают историки, "искусственно замыкаясь в пространстве украинского языка и культуры, работники низовых управленческих структур превращали себя в неких "людей второго сорта", отчуждённых от властных структур языковым барьером; многим из них такая самоизоляция совсем не нравилась".
Краевая комиссия наметила меры по активизации украинизации в СКК, в том числе и за счёт усиления личной ответственности руководителей районов. Однако основная часть мер так и осталась не выполнена, поскольку в декабре 1932 года ЦК ВКП(б) и СНК приняли знаменитое постановление "О хлебозаготовках", положившее конец украинизации ряда регионов РСФСР.
Документ предписывал "немедленно перевести на Северном Кавказе делопроизводство советских и кооперативных органов "украинизированных" районов, а также все издающиеся газеты и журналы с украинского языка на русский язык, как более понятный для кубанцев, а также подготовить и к осени перевести преподавание в школах на русский язык".
Обосновывались данные шаги тем, что "легкомысленная", "не вытекающая из культурных интересов населения" и "небольшевистская" украинизация почти половины районов Северного Кавказа позволила проникнуть в Советы контрреволюционным элементам и сорвать в 1932 году утверждённый план хлебозаготовок.
Дискуссия о том, насколько искренне руководство СССР увязывало снижение сдачи крестьянами хлеба со свёртыванием украинизации на Кубани, в Центральном Черноземье, Сибири и на Дальнем Востоке, продолжается и по сей день. Но очевидно, что курс на "форсированную индустриализацию" требовал концентрации материальных ресурсов, культурно-языковой унификации на крупных стройках и предприятиях, а значит, оставлял гораздо меньше возможностей политике во многом искусственного поддержания этнической пестроты российских регионов.
