Еженедельная авторская колонка;
Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш» Эксклюзивно для канала «Два Майора»;
Часть 43
После того как машина скрылась, мы еще долго стояли и курили в полной тишине. Кто-то принес трофейные сигареты, крепкие, с горьким привкусом. Я затягивался и смотрел на свои ботинки, облепленные грязью. Командир подошел, сел рядом на корточки. «Зуя жалко, — сказал он голосом, который не обещал ничего хорошего. — Хороший был пацан. Но нам двигаться дальше. Через час выходим на зачистку северной окраины. Там еще остались группы, которые не успели отойти».
Мы кивнули. Никто не роптал, не спрашивал, почему не дадут отдохнуть. Потому что все понимали: если мы не пойдем, они придут сами. И тогда ждать пощады не стоит. Я проверил автомат, дослал патрон в патронник. Митяй пытался поправить ремень на автомате. Его губы шевелились, он что-то шептал, наверное, молитву.
Мы выдвинулись, когда солнце уже клонилось к закату. Северная окраина села оказалась хуже, чем мы думали. Дома стояли целыми, но тишина в них была мертвая. Ни собак, ни петухов, ни дыма из труб. Мы заходили во дворы, проверяли подвалы, чердаки. В одном из домов, на кровати, лежала старая женщина. Она не шевелилась, и на секунду мне показалось, что она мертва. Но когда Митяй коснулся ее плеча, она открыла глаза. Глаза были белые, выцветшие, слепые. «Вы наши?» — спросила она тоненьким голосом. «Свои, бабушка, свои», — ответил я. Она перекрестилась, заплакала. «Сыночки, спасибо, что пришли. А то этих… я их слышала, они в соседнем доме сидели. Ушли, правда, еще утром».
Мы оставили ей банку тушенки и немного хлеба, которые нашли в брошенной машине. Она долго крестила нас вслед, и я чувствовал на спине ее взгляд, тяжелый и благословляющий одновременно. В соседнем доме действительно были следы недавнего присутствия: пустые бутылки, окурки, спальные мешки, даже какой-то детский рисунок, растоптанный грязным ботинком. Маленький ребенок старался, выводил линии цветными карандашами. Теперь рисунок валялся на полу.
Мы вышли на улицу, когда услышали звук. Сначала я подумал, что это гусеницы, но нет. Это был двигатель легковой машины. Откуда-то из-за разрушенной школы вылетел старый запорожец, весь в грязи, с выбитым стеклом. Он несся прямо на нас, виляя. Мы вскинули автоматы, но стрелять не стали — увидели, что за рулем сидит женщина, а рядом с ней ребенок, девочка лет пяти. Женщина затормозила, выскочила из машины, руки вверх. «Не стреляйте, ради бога! Мы свои, мы мирные! Мы уезжаем, тут больше жить нельзя!» Голос ее срывался, истерика. Митяй опустил автомат, подошел. Она рассказала, что они прятались в подвале три дня, слышали стрельбу, боялись высунуться. Когда все стихло, решили бежать. Дочь, маленькая, все плакала, просила кушать.
Я достал последний сухпай, протянул ей. Она взяла дрожащими руками, даже не поблагодарила, сразу начала разрывать упаковку, кормить девочку. Потом посмотрела на меня, на Митяя, на наши грязные лица. «Вы спасители наши», — сказала она. И заплакала. Мы помогли ей развернуть машину, посадили обратно. «Езжайте, только не по главной дороге, там еще стреляют. Объездом, через лес». Она кивнула, завела двигатель. Дочка выглянула из окна и помахала нам рукой, маленькой ладошкой. Я помахал в ответ. Машина уехала, и когда она скрылась в сумерках, я почувствовал, что внутри что-то отпустило. Не до конца, не навсегда, но хотя бы на мгновение.
